Будда сказал: «Все меняется». Каждый раз, когда я изменяю судьбу, я ускоряю совершение цикла. Вот только мне наплевать. У меня на такое встает, вот и вся история. И это — правда, настоящая правда. Все остальное — литература… Это как с теми, кто подсел, как на иглу, на свое скалолазание или на бабки. Все время надо лезть выше, идти дальше, быстрее, все время вперед, ты без этого не можешь. И адреналина по самые помидоры. Ружье заряжено, а я — пуля и курок, ствол и стрелок.

Царь хищников.

А они — скот, предоставленный в мое распоряжение Госпожой Природой. Тупые и пакостные твари, которые только и годятся что на мои произведения.

Мадлен со вздохом изнеможения водрузила на стол равиоли по-деревенски. Ходить по магазинам в такую жару — благодарствуйте! И уж конечно, Марсель с тобой не пойдет, когда он так по-дурацки работает. И потом, он никогда не был помощником, этот мерзавец. Ну и пусть катится — скатертью дорожка, ну и пусть разводится после того, как она убила на него пятнадцать лучших лет жизни. Чем хуже, тем лучше!

Она чуть не разрыдалась.

Марсель задумчиво мешал в своей тарелке разварившиеся равиоли и думал о девице из автобуса. Она, конечно же, замужем, это — во-первых, и, наверное, даже по-французски не говорит…

— Ну что, гадость, конечно? — Недовольный голос Мадлен впился ему в барабанные перепонки, как гвоздь. — Ну говори же — гадость, да?

— О чем это ты?

— Равиоли, говорю, конечно, гадость…

Чего она от него хочет со своими дурацкими вопросами? Пусть скажет спасибо, что он с ней еще за столом сидит! Он чувствовал, как ярость закипает в нем, как в чайнике.

— Гадость, конечно, и потом, чтобы готовить равиоли в такую жару, надо совсем не иметь мозгов!

— Мама! Папа сказал «гадость»!

— Заткнись, чтоб я тебя не слышал, ублюдок! Слава богу, все скоро закончится!