Марсель ударил кулаком по столу.

— Все — это что? — задала вопрос Мадлен: руки на бедрах, взгляд мечет громы и молнии.

— Весь этот цирк, черт возьми!

Марсель оттолкнул тарелку и вышел, хлопнув дверью.

Мадлен схватила тарелку и жахнула ею об стенку, дети попрятались под столом.

Коротышка тоже сидел за обеденным столом. Он жадно ел то, что находилось перед ним, останавливаясь время от времени, чтобы глотнуть холодного пива. Он бросил взгляд на свою гостью и улыбнулся.

Жюльет лежала на диване. Юбка задралась, обнажив худенькие ноги, голова повернута к телевизору. Посмотришь: спит, и все тебе. Но если подойти поближе, то увидишь, что гостья… не совсем целая.

Коротышка откусил огромный кусок, зевнул было, сладко потянулся. Он ел собачатину, кошатину, ел крыс — белых и серых (белые почти безвкусные), ел даже пауков, но человечина — совсем другое дело: от одного понимания того, что поедаешь себе подобного, она приобретает особую прелесть.

И каждый раз, как его мысль посягала на размышления о человечине, он, сам того не осознавая, начинал уводить ее в сторону. В том уголке его мозга, где хранилось нечто кровавое и блестящее, нечто сочащееся, во что можно было вонзить свои зубы, нечто сбрызнутое уксусом и поджаренное на углях, нечто невыносимое, вдруг начинали опускаться железные шторки — одна за другой.

Он схватил труп Жюльет одной рукой, поднял его, гордясь своей силой и четко обрисовавшимися мускулами, кинул на стол, застеленный клеенкой, взял большую пилу и принялся за работу.

Пила поскрипывала.

Жан-Жан устал. Устал думать, устал работать, одним словом — устал жить. Никакого желания полгода изводить себя мыслями, откуда берутся эти огрызки трупов, и совсем уже никакого — искать того двинутого, который их режет и снова сшивает.

Лаборатория трудилась денно и нощно, но безрезультатно.

Пресса делала свои бабки на «пазлах смерти», шеф все время доставал его. Отдыхающие, за счет которых жил город, не горели желанием включать в программу своих развлечений «встречу с безумным убийцей».