Но — вероятно, под влиянием наследственности, примером в одежде и поведении для него до сих пор оставались сутенеры 50-х, однако никто не осмеливался ему об этом сказать, потому что человеком он был крайне образованным, для него не было большего счастья, чем переводить стихи Малларме на древнегреческий.

Сплетя свои длинные пальцы пианиста — или душителя, — лейтенант Костелло предложил начинавшему собираться люду:

— Не будете ли вы столь любезны отойти подальше? Зрелище сие, хотя и поучительно, не из веселых.

Ошеломленные столь заковыристой речью, зеваки попятились — мужик-то, оказывается, к тому же легавый.

Костелло поднял дрожавшую собачонку и протянул ее владелице, которую одна из соседок, одетая на антильский манер, отпаивала холодной водой.

— Этот представитель семейства псовых нуждается в регидратации, — сообщил он соседке, которая открыла рот и закрыла его, не находя ответа на вопрос, почему шавка на языке легавых превратилась в «представителя семейства псовых».

Другой помощник Жан-Жана, Рамирес, наклонил волосатое тело весом в центнер над трупом — его толстые ляжки дрожали под легким полотном бежевых брюк, мясистый рот был раскрыт.

— Шеф, шеф, в'вид'ли, вид'ли, шеф, эта псина сожрала его руку, в'д'ли, шеф? — заикаясь, вопрошал он, выпрямляясь, все еще багровый от проделанного усилия; его сарделькообразные пальцы пробежали по седым, плохо постриженным волосам.

Жан-Жан, от души презиравший своего вульгарного и жирного помощника, молча вздохнул, сдув невидимую пылинку со своей рубашки фирмы «Лакост» цвета лососины.

— Лжец! Мой Зузу никогда бы не позволил себе такого по отношению к не представленному ему господину, никогда!

Старая дама, оскорбленная в лучших чувствах, трясла носовым платком со следами блевотины перед носом у задыхавшегося Рамиреса.